Пластика неба выпрастывается из протуберанцев окна неразгаданным брюхом.
«Что это?», - спрашивает меня моя Неродившаяся Инкарнация. Я говорю: «Наука
это, дура, тебе!» Разве не видишь простейшей проекции:
вектор движения пули над плоскостью, избыточные инъекции,
разнообразные склонности к суициду, и больше того - стремление к равновесию,
всё это в сумме, помноженной на испуг развития, приводит к месиву,
в бульон превращается то, что было когда-то мясом, развоплощение
имеешь в сухом остатке, скажу тебе больше - мщение
это инертной, пустой материи духу святому, прочному.
Ты видишь теперь, куда приведёт тебя тяга твоя к порочному?"
Она говорит: «Ах, так?!», и в ту же секунду с грохотом рушатся декорации -
на сцену влезает Мускул, Ум, Совесть и Пенис Нации.
Он выступает долго, натужно, гремит в его голосе стронций:
«Путём сложных научных махинаций я установил - виноваты японцы».
Его вытесняет Совесть - теперь моя личная, в поношенном фартуке,
верхом на системном блоке, пейджер в глазу, пар в руке.
Она говорит: «Внимание! Скоро произойдут необратимые изменения!»
Я срываю с неё одежды, кричу: «Объявляю прения!»
К микрофону лезет несвежий, в грязных заплатках, побитый Разум.
Заткнув недалёкий рот, превращаю в пионы и ставлю в вазу.
Из задних проходов дух Свободы шибает, и вот Свобода
прёт необратимая, словно Матрица, фатальная прёт, как кода.
Пиная ботинком президиум, и членов его, и прочих страдальцев,
перечисляет причины своего первенства; под счёт не хватает пальцев.
Фракция Обеззабоченных тупо свисает с люстры, глядит в небывалость.
На сцену, вертясь волчком, выпрыгивает не замеченная охраной Старость.
Ни на кого не глядя, подкатывает ко мне, визжит и целует в губы.
Я падаю замертво. Занавес. Надо всем голосятся трубы.

закрыть окно