Когда весна на белом свете,
и вышел науль филин жук,
и даже друг любезный Петя
подался в стадо жёлтых бук,
одно мне душу вечно гложет
и раздирает глотку мне -
когда мне вечности положат,
и в беспринципной тишине
я буду жрать её в столовой,
немытым ногтем ковырять,
перемежать её с перловой,
и с манной я перемежать
её начну, но не окончу,
запью вином небытия,
отправлю в рот печальный пончик,
и небо в рот отправлю я
по траектории безумной,
залитой кетчупом во сне,
который ночью, слишком лунной,
зовёт и плачет на сосне,
и песнь ведёт, и не доводит
до адекватного конца,
и на кисельной, плотной коде
являет вдруг черты лица
давно забытого урода,
который спирта не долил,
но прокричал нам с парохода,
что мир есть скопище могил?..
А я жевал свои сомненья,
намазывал на хлеб тоску.
Причинно-следственные звенья
давно распались. По песку
стада шагали идиотов
и застывали на ветру.
Их безупречная работа
собой являла дань Петру,
который выпил и покушал
немало на своём веку,
и просвещённейшие уши
внимали царскому «ку-ку»...
А ты опять, как наважденье,
как очумелый первый гром
себя за скобки поля зренья
выносишь, обусловив стрём -
не продолжительный, но грустный,
не величавый, но тупой.
И я сижу в засохшем русле,
ловя видения губой...

закрыть окно